Любивший строить, а не ломать (воспоминая Владимира Малыщицкого)

Известный петербургский режиссер Владимир Малыщицкий, которого не стало весной нынешнего года, принадлежал к стремительно уходящей ныне породе режиссеров, именуемой «строитель театра». Одна из статей о нем так и называлась: «Человек, создавший пять театров». Он начинал в Мурманске, в начале 60-х годов, но вскоре отправился еще дальше, в забытый богом городок Никель, где ухитрился организовать театр, о котором заговорили.

После окончания курсов у Ю.Любимова в 1969 году основал второй свой театр — самодеятельный театр ЛИИЖТа «Студио». По свидетельствам современников, в 70-е годы его называли «малой Таганкой».

В 1980-м году самодеятельный театр «Студио» стал тем самым Молодежным театром, который и по сей день живет и работает в Санкт-Петербурге, в Измайловском саду.

Тогда он являлся вызовом и политической среде, и фальши официальной сцены. Естественно, режиссер был бельмом на глазу городских властей.

Какое-то время после ухода из Молодежного театра Владимир Малыщицкий работал в Ленконцерте. Но в 1987 году он в который уже раз начал все заново в городе Пушкин, где открыл «Студию-87». Она просуществовала недолго, всего два года. Но еще более коротким был промежуток между ее закрытием и возникновением «Юпитера», пятого по счету театра в творческой биографии режиссера. Сегодня о Владимире Малыщицком вспоминает его многолетний завлит, соратник и единомышленник Александр Ласкин.

В тот день с утра я почему-то думал о том, что в уже готовую и сданную в производство книгу надо вставить несколько страничек о Владимире Малыщицком. Я даже представлял разговор с редактором, который, конечно, будет недоволен, но я все же докажу ему, что это не прихоть, а внутренняя необходимость.

Вечером я уже знал, что Малыщицкого не стало. Для многих людей, и в частности для меня, завершился огромный период жизни.

Есть люди, которых трудно отделить от какого-то определенного времени. Кажется, это время они несут в себе. Малыщицкий был воплощением восьмидесятых. Вернее, тех сил, которые этим годам противостояли.

Как мы помним, эпоха была вялая, топчущаяся на месте, а Малыщицкий был страстным, требовательным, неутомимым… Эпоха не стремилась ничего создать, довольствовалась тем, что есть, а он, невзирая ни на что, создал театр.

Конечно, больше всего режиссеру обязаны актеры. Но и мне, завлиту открытого в 1980 году Ленинградского Молодежного театра, тоже перепали кое-какие его уроки.

Во-первых, в отличие от других известных мне режиссеров Владимир Афанасьевич с особой трепетностью относился к людям слова. Причем не просто к людям слова, а к тем, кого он считал настоящими художниками.

Для Малыщицкого художники резко разделялись на настоящих и ненастоящих. По отношению к настоящим он был полон любви, а к ненастоящим — иронии и даже презрения.

Совершенно нетипичным для человека его профессии было и то, что к числу настоящих художников он относил некоторых ученых. К.Рудницкий или Т.Бачелис, Ю.Лотман или Н.Эйдельман были для него столь же важны, как Ю.Давыдов или А.Володин, В.Кондратьев или Ф.Искандер.

Надо сказать, ученые отвечали взаимностью. Скорее всего, тесные отношения с коллективом Молодежного были для них выражением какой-то потребности. Все же одно дело — читать или писать о том, как создавался тот или иной театр, а другое — участвовать в его рождении.

Наверное, поэтому нам прощали все. Даже то, что мы были не особенно отягощены знаниями. Однажды один очень хороший артист попросил Рудницкого рассказать о виденных им спектаклях Мейерхольда и страшно удивился, когда тот ответил, что в детстве смотрел только «Лес» и он ему не очень понравился.

Если уж мы затронули тему предпочтений, то надо упомянуть о том, что место рядом с настоящими писателями и учеными для Владимира Афанасьевича занимали исторические герои. К персонажам пьесы Б.Голлера о братьях Бестужевых или пьесы Ю.Давыдова и Я.Гордина о народовольце Лизогубе он относился почти так же, как к их авторам.

Так же, то есть с глубочайшим почтением. С ощущением скромности своей персоны по сравнению с несомненной масштабностью фигур собеседников.

Я не оговорился, именно собеседников. Персонажи минувшего для Малыщицкого были не бюстами на шкафу в учительской, а живыми людьми. Уверен, что если кто-то его поддерживал в трудные минуты, то в первую очередь Бестужевы и Лизогуб: уж если они не смогли жить иначе, то разве он мог изменить себе?

Кстати, каждое четырнадцатое декабря труппа Молодежного отправлялась маршрутами восстания к Сенатской площади. Так режиссер приучал своих юных актеров жить не только настоящим, но и прошлым.

…Что еще я смог позаимствовать у Владимира Афанасьевича? Может, сильную долю недоверия к Советской власти? Не скажу, что мои домашние или учителя по Театральному институту настаивали на обратном, но во время работы в Молодежном это чувство закрепилось.

Вообще Малыщицкий был представителем той породы людей, из которой всегда формировалась российская оппозиция. Поэтому самую нейтральную тему он умудрялся повернуть таким образом, что сразу становилось ясно: так жить дальше нельзя.

Когда в восемьдесят третьем на Владимира Афанасьевича стали поступать анонимки в разные инстанции, то в них в первую очередь отмечалось, что он читает на репетициях «Архипелаг ГУЛАГ». Авторы писем были людьми немудреными и видели в этом обстоятельстве самый первый план.

Скорее всего, вопрос должен был стоять по-другому: а как он мог не читать «Архипелаг ГУЛАГ»? Не «Мойдодыром» же или «Детством Темы» ему было начинать репетиции?

Работа с актерами с его точки зрения предполагала определенный уровень гражданского негодования. Она требовала ощущения того, что происходящее в репетиционной имеет отношение не только к будущему спектаклю, но и к жизни страны.

Кстати, в обкоме партии сразу поняли, что тут что-то не то. Когда один из сторонников Малыщицкого попытался сказать, что это гражданский театр, то его сразу остановили: мол, гражданственность бывает разная.

В общем-то, действительно разная. Шаманские пасы власти усыпляли сознание, а спектакли Молодежного пробуждали разные «нехорошие» мысли…

…Еще Малыщицкий научил меня тому, что искусство превыше всего. Что все, с ним не связанное, имеет значение преходящих обстоятельств.

Невозможно было представить Владимира Афанасьевича в хорошем костюме, да еще с каким-нибудь ярким кашне. Только в неснимаемом в течение многих лет кожаном коричневом пиджаке.

Вспоминаю удивление следующего за Малыщицким главного режиссера Молодежного. Как-то уж очень непритязательно с его точки зрения выглядел кабинет руководителя коллектива.

Разумеется, потерпеть это было невозможно. Незамедлительно вызванный заместитель директора был отправлен на поиски хорошей антикварной мебели.

Это был первый признак того, что эпоха Малыщищкого в Молодежном завершилась. Благородный дух бедности, который выражал позицию не только театра, но и его героев, вытеснялся духом здорового благополучия…

…Что я испытал, когда мне сказали, что Малыщицкого уже нет? Что вообще ощущают, когда в том месте, которое ты считаешь навсегда заполненным, образуется пустота?

Холодно, знобко от этой пустоты. Уж очень сильно и ярко было присутствие этого режиссера, чтобы согласиться с его отсутствием.

Только одно может примирить нас с уходом талантливого человека. Вдруг становится ясно, что он прожил не просто жизнь, но судьбу. «Смерть художника, — писал Мандельштам, — не следует выключать из цепи его творческих достижений, а рассматривать как последнее, заключительное звено».

Поэт как всегда прав: смерть все закольцовывает. Кажется совершенно естественным, что за день перед кончиной Малыщицкий репетировал «Горячее сердце». Несколько раз ему становилось плохо, приезжала «скорая помощь», и он опять продолжал работать.

Конечно, Малыщицкий знал, что этот спектакль будет посмертным, и потому был особенно требователен. Впрочем, и в куда менее ответственные моменты своей жизни он существовал столь же отчаянно. Так, словно завтра может ничего не быть…

Как оказалось, это не самое последнее «заключительное звено». День его похорон стал днем всех актеров и режиссеров, убежденных в том, что сцена не существует вне больших тем и большой ответственности.