Надежда Черных: «Зерно актерской профессии вовсе не в высшем смысле»

Актриса Надежда Черных, ученица Вениамина Фильштинского пришла в Камерный театр Малыщицкого 10 лет назад. Сегодня на ее счету десятки ролей в уже ушедших со сцены спектаклях и главные роли в последних громких премьерах этого театра – «Конформист», «Железные двери», «Двенадцатая ночь», «Гамлет. eXistenZ». Широкий спектр возможностей молодой актрисы — от травести до героини, обеспечивает ей внимание коллег и профессионалов. Героини Черных поют по-английски и говорят по-японски, насмешничают, страдают, танцуют, вызывая у зала и смех, и слезы и зрительскую любовь, сообщающую каждому представителю актерской профессии витальный заряд энергии, позволяющий жить и творить безоглядно.
— Надежда, об учениках Вениамина Михайловича театроведы обычно говорят «с придыханием». Что означает «быть ученицей Фильштинского»?

— Уже поступая на курс к Вениамину Михайловичу, мы понимали, что все будет непросто, но и мы, наверное, будем не просты (улыбается). Ведь имена Пореченкова, Хабенского, Раппопорт и других молодых актеров-учеников мастерской Фильштинского уже были на слуху… Когда на втором курсе я ушла в декрет и фактически год не училась, подразумевалось, что Вениамин Михайлович, строго относящийся к учебному процессу, обязательно отправит меня в академический отпуск. А следующий курс и сезон в Учебном театре на Моховой мы должны были открывать спектаклем «Ромео и Джульетта». И все говорили мне: «Нет, Надя, может, он и даст тебе когда-нибудь сыграть, но не сейчас…». А Вениамин Михайлович волевым, диктаторским решением убедил педагогов курса дать мне возможность попробовать это сделать. У меня был прогон в аудитории, и Вениамин Михайлович сказал: «По-моему, блестяще. Играй». Вот эта его вера в своих учеников, которая дорогого стоит и за которую я ему благодарна и по сию пору, делает обучение у него особенным, а статус «фильшта» – пожизненным.
— А как же вы оказались в труппе театра Малыщицкого?
— После окончания института неожиданно оказалось, что мы – ученики Фильштинского никому не нужны. Это был шок, и такое уж было время – минимум театров объявили в тот год показы для молодых актеров, а отдельных проектов в городе были единицы… Из 24 выпускников курса сразу взяли только пять мальчиков в Александринку, двоих – в БДТ, одну взяли в Балтдом, одну – в театр «На Литейном»… Курсом показывались Праудину, одна я показывалась в Буфф… Мне иногда кажется, что так сошлись звезды – на момент моего показа Малыщицкому в 2006 году театр остро нуждался в молодой актрисе. А позвала меня сюда (помогать показываться ей) Ася Ширшина, ныне актриса театра «На Литейном», которая в курсовом спектакле «Ромео и Джульетте» была Кормилицей. Сосватал ее на этот показ Борис Александрович Голлер, преподававший у нас литературную композицию для режиссеров и друживший с Владимиром Афанасьевичем. Пошли: Ася — Кормилица, а я-то – Джульетта…
— Рискованный поступок – показываться на второстепенной роли в театр…
— Да, и Владимир Афанасьевич прямо на показе мне сказал: «Мы вас берем. Вот вам один текст, другой текст, третий – учите, через три недели ждем на репетиции». Так я получила роли в спектаклях «Капитанская дочка», «Кабала святош», «Пиковая дама» и оказалась в Камерном театре Малыщицкого, о котором даже не слышала до того момента. Постепенно выявилось творческое совпадение – «одна группа крови», как говорят. И хотя поначалу создалось впечатление, что я оказалась в театре 70-х, масштаб личности Малыщицкого, его талант были таковы, что за ним хотелось безоглядно идти и идти – как за сердцем Данко. И шанса остановиться тебе уже не дадут: шесть спектаклей в неделю, 25 спектаклей в месяц. Нагрузка была колоссальная, особенно после института – каждый день на сцене, репетиции и спектакли, спектакли и репетиции… Сложнейшее камерное пространство! Мощнейший практический тренинг, но почти на голом энтузиазме, изматывающий, порой не дающий даже понять смысла твоей бурной деятельности. Малыщицкий заставлял запоминать рисунок роли, повторять все – от интонации до жеста. И порой казалось, что, выйдя в очередной раз на площадку, ты – выношенный, уставший от гонки просто не успеешь, не сможешь ничего прожить, пережить и прочувствовать. Но я каждый день училась, как говорит наш директор и художественный руководитель Светлана Евгеньевна Балыхина-Малыщицкая, «устаканивать себя». Я ее впервые увидела именно на показе: маленькая, странная женщина какая-то… А выходит на сцену, и вот она – Раневская в «Вишневом саде», неземная красавица, от слов которой мурашки по всему телу… Для меня она в профессии стала если не кумиром, то ориентиром, точно. Именно от нее я услышала, что повторение – это и есть то, ради чего театр существует. Ради зрителя, который хочет видеть спектакль сегодня и сейчас. И если ты не владеешь профессией, которую ты сам выбрал, если не можешь или не в состоянии понять режиссерскую мысль, увидеть смысл в интонации и жесте, если не можешь донести зрителю образ на достойном уровне, тогда зачем?.. И всегда видно на площадке того, кто играет каждый день, и того, кто не играет. Это колоссальный труд – труд физический и умственный, труд нервной системы. И, по Чехову, идти в эту профессию за славой нельзя.
— Никогда не было желания заняться чем-то другим – не театром?
— Было и до сих пор есть (улыбается). После школы я могла бы пойти заниматься языками, еще мечтала о журналистике… Круг интересов был большой.
— Языками? Заброшенной идея оказалась?
— Нет. Языки – это моя страсть. У меня их в активе четыре: якутский, японский, английский и, конечно, русский. Японский не могу сказать, что знаю в совершенстве, но спросить элементарные вещи и понять, что мне говорят, я могу. Такая вот домашняя забава: мне интересно. Если слышу чужой язык, оцениваю логику построения фраз, музыку слов. До мурашек…
— Насколько важна в актерской профессии интеллектуальная составляющая?
— Очень важна. Впечатление от спектакля в целом – это всегда впечатление от личности артиста. А в понятие личности входит множество качеств, среди которых интеллект чуть ли не важнейшее. Артист может обладать невероятным обаянием, ему может повезти с режиссером, который грамотно использует его в постановке, но если нет интеллектуального наполнения персонажа, мне, например, становится мучительно скучно уже на втором спектакле с таким артистом.
— Вы «злой» зритель? Кто из режиссеров вам интересен как зрителю?
— Неееет, «фу!» я не говорю никогда, и часто делаю скидку на то, на сё, оцениваю хорошие, сильные моменты, но и, конечно, вижу слабые стороны. Честно скажу, я давно не видела ни одного спектакля, который бы захватил меня полностью. Там нравится это, тут – то… Впрочем, не так давно в Петербург приезжал Коляда-театр, у меня (как у актрисы — не как у зрителя!) мелькнула мысль: «А я бы хотела поработать с этим режиссером». Мне понравился этот «сумасшедший дом», смешная, «капустная» форма его существования. Я даже по-хорошему позавидовала: сидят где-то в Екатеринбурге, а гремят чуть ли не на весь мир – не показаться ли мне Коляде… Но мне нравится работать с Петром Шерешевским, который пришел в наш театр два сезона назад и которого я понимаю на уровне подсознания. И от мимолетной, шальной мысли изменить Петербургу и Камерному театру Малыщицкого я отказалась.
— С театром все ясно, а чем может нравиться Петербург?
— Лично мне тесно в любом другом городе. Я его полюбила еще в детстве, когда ездила сюда к маме, которая училась здесь в консерватории. Могу гулять, ходить по Петербургу часами — он не пугает меня. Хорошо знаю центр города, потому что живу все время в центре. Хотя привязываться к одному городу, наверное, неправильно: вокруг нас целый мир, который может лечь к ногам каждого…