Олег Попков: «Товстоногов мог быть жёстким, но вел себя естественно»

Актер Санкт-Петербургского Камерного театра Малыщицкого Олег Попков начинал свой путь в Ленинградском ТЮЗе, затем были Молодежный театр, БДТ, «Интерателье», «Эсперанто», монреальский Русский театр имени Леонида Варпаховского, Cirque du Soleil…

– Олег Викторович, у вас богатая событиями биография. А всё же, с чего всё начиналось?
– Когда я поступал в Свердловское театральное училище, приехал Театр Ленсовета. Игорь Петрович Владимиров набирал свой первый актерский курс в Ленинградский институт театра, музыки и кинематографии – был недобор. Он пришел посмотреть абитуриентов. Кого-то отобрал, меня в их числе не оказалось. Но я все равно пришел в тот день, когда Владимиров просматривал отобранных. «Игорь Петрович, – сказал я, – вы меня не пригласили, но я пришел». – «Коль пришел, читай стихотворение, отрывок, басню». Я Владимирову чем-то понравился, он сказал: «Я вас жду в сентябре в Ленинграде. Будет еще просмотр – с комиссией». Первое полугодие прошло замечательно. А во втором – что-то не так пошло. Игорь Петрович приглашает меня: «Олег, я считаю, что вам надо возвращаться в Свердловск и продолжать обучение в училище. Я туда позвоню…» – «Игорь Петрович, я приложу все усилия, чтобы вас переубедить!» – «Вы понимаете, что вступаете в борьбу со мной, и выигрыш будет не за вами». Я стал самостоятельно готовить отрывки – без педагогов. Окончание первого курса. Отыграли экзамен, иду, ко мне в коридоре подходит Алексей Петренко, с которым мы знакомы не были. Меня по плечу так похлопал: «Ну что, ты ел сегодня?» – «Нет». – «Иди, поешь. Я видел – все отлично!» Алексей Васильевич не входил в состав экзаменационной комиссии – просто зашел посмотреть. А Игорь Петрович сказал: «Олег, у вас что-то получается, но я свое мнение не меняю».
– И вы вернулись в Свердловск?
– Нет. Решил начать все сначала. Москва слезам не поверила, и правильно – я был не в лучшей форме. Вернулся в Питер – курс набирал Корогодский. Но ТЮЗ со спектаклем «Наш цирк» гастролировал в Лондоне, и принимал экзамены Лев Абрамович Додин. Между вторым и третьим туром – коллоквиум. Корогодский, увидев меня, удивился – говорит Додину: «Его же выгнали, почему он поступает?» – «Зиновий Яковлевич, человек имеет полное юридическое право поступать заново».
– Было упрямство: я вам докажу!
– Нет, просто решил идти до конца. И к моему удивлению я нашел себя в списках поступивших. Все заново – с первого курса! Набрали 32 человека, выпустили 16, в театре оставили четверых, в том числе меня. За четыре года в ТЮЗе сыграл около 30 ролей. Были ведущие, и по несколько ролей в спектакле. В это время Владимир Малыщицкий создавал Молодежный театр. Иван Благодер, который был там музыкальным руководителем, сказал: «Очень интересное дело организовывается, с самого начала…» Я пошел – что–то неизвестное, новое. Владимир Афанасьевич… было ощущение, что дистанции между нами не было. Он вожак, но близок, в одной стае. Он был молод и азартен и заражал азартом. Мы работали безостановочно. В Молодежном прошло четыре года – от создания театра до его разрушения. На спектакле «Отпуск по ранению» был Товстоногов. После спектакля на обсуждении он назвал жанр постановки гиперреализмом, отметил мою работу.
– И поступило приглашение в БДТ!
– Погодите! О Владимире Афанасьевиче надо сказать больше. В нем была… какая-то отчаянная энергия. Он был человеком отважным. Всю жизнь был верен себе, пытался жить не по лжи. Говорил о том, о чем тогда немногие решались. Он не был, наверное, диссидентом. Хотя… Бог его знает. В его действиях было инакомыслие. Не случайно первый наш спектакль –«Сто братьев Бестужевых», в нем речь идет о выборе жизненной позиции, о противостоянии фальши, лжи. У Малыщицкого не было легких спектаклей. «Сотников», «И дольше века длится день», «Если иначе нельзя», «Отпуск по ранению»… Такое правдоискательство не всем пришлось по нутру. Владимира Афанасьевича уничтожали по всем параметрам – и идеологическим, и внутренним. Это тяжелая история. Малыщицкий… Такой – театральный святой, мученик.
– Сменивший Малыщицкого Ефим Падве тоже был не последний режиссер в городе…
– С ним не работал.
– Почему? Не предлагал остаться?
– Не хотелось бросать Владимира Афанасьевича, ему было очень тяжело, и нужна была поддержка. Он столкнулся и с предательством артистов, в которых столько вложил… Мы пытались делать спектакли при Ленконцерте, но Малыщицкий уже был с волчьим билетом. Все запрещалось. Даже, если это сказка! Единственное, что удалось сыграть – спектакль к дате по «Блокадной книге» Гранина и Адамовича – не смогли воспрепятствовать. День прорыва блокады – святой день. Да и Гранин был с нами. Владимир Афанасьевич понял, что ему в Ленконцерте ничего не добиться, и начал искать другие пути. А у меня родилась дочка, и надо было думать, как жить. Так получилось, что летом, где–то в августе, мы гуляли с нашим бывшим завлитом Александром Ласкиным по Комарово. Саша показывает: «Вот дача Товстоногова, зайди, ты же ему понравился. Георгий Александрович тебя помнит!». Подтолкнул меня – как когда–то брат – к Владимирову.
– К Товстоногову в дом можно было запросто зайти?
– В том-то и дело! Мужчина во дворе пилил дрова. Я спросил Георгия Александровича. «Он там». Вхожу в дом – меня встречает собака и приносит тапки! Появляется сестра Товстоногова Натела Александровна: «Вы к Гоге?» – «Я к Георгию Александровичу». – «Гога, тут к тебе пришли», – кричит куда-то наверх. Спускается Георгий Александрович, предлагает пройти на кухню. Я объяснил, кто я. Он сказал: «Пожалуй, у меня найдется для вас работа. Приходите в конце декабря. Мы начнем репетиции спектакля «Рядовые».
Тогда и в БДТ можно было пройти легко. «Я к Георгию Александровичу». С вахты звонят референту Товстоногова – Ирине Шимбаревич. «Пропустите». Проводят в кабинет Товстоногова. Предложили сесть в кресло. «Здравствуйте, Георгий Александрович! Вы мне велели прийти в декабре…» Он отвечает: «У нас сейчас актерских показов нет – будут в мае, приходите в мае». У меня – шок! Я замер в кресле, не встаю. Возникла пауза. «Подождите! Как вас зовут?» – «Олег Попков». – «Так я же не с вами разговариваю!» Пригласил директора, тут же все оформили, начались репетиции.
– Как вам работалось с Товстоноговым?
– Оказалось, общаться и работать с ним гораздо легче, чем с Корогодским. Товстоногов мог быть жестким, но вел себя естественно. С ним было просто и непросто. Каждый выход на репетицию – экзамен. Мне Георгий Александрович доверял, не знаю почему. Как–то сказал: «Олег, у вас природная органика». Спектакль «На дне» репетировать начали с четвертого акта. Клещ во всем спектакле существует обособленно, бросает отдельные реплики. Он как бы из другого мира, в ночлежке случайно. После первой репетиции Георгий Александрович меня вызывает: «Олег, как только действие доходит до вас, все сразу опускается. Если на следующей репетиции произойдет также, я должен буду сделать какие–то выводы». Понятно, какие… Следующая репетиция была очень тяжелой. В конце Георгий Александрович положил мне руку на плечо: «Олег, все хорошо».
– Что было: непонимание роли, неполная выкладка?
– Трудно сказать… Другой случай – с этим же спектаклем. Я предложил очередному режиссеру Варваре Шабалиной: «Я сыграю весь спектакль, всю роль, как ее представляю. Без партнеров». Придумал так: Клещ – работяга, все остальные обитатели ночлежки – бездельники и пьяницы. Сначала он их ненавидит, они для него просто скоты. Потом у него умирает жена, и что–то ломается. В конце Клещ уже с ними и пьет и смеется – нашел, наконец, как душу отпустить от боли. Он пляшет в финале, и должен упасть, заснуть. А когда Барон прибегает и говорит: «Там на пустыре актер удавился», и идет реплика: «Дурак, такую песню испортил!», я предлагаю Варваре: «И тут – храп! Клещ храпит на переднем плане». Идет репетиция – с Товстоноговым. Финал. Я все сыграл, и лег, заснул. Вдруг Георгий Александрович говорит: «Олег, а вы бы не могли захрапеть?»
– Шабалина ему подсказала!
– Наверное (смеется). Товстоногов никогда не работал отдельно от артистов. Сейчас режиссура использует актеров как марионеток. А Георгий Александрович терпеть не мог, когда артист не работал, не подавал какие–то идеи по роли.
– В БДТ было хорошо?..
– Да, при Товстоногове.
– Стоянов говорил, что в одном ряду со старой товстоноговской гвардией проявить себя было очень сложно. Как вы себя чувствовали среди великих?
– Конечно, сложно. Но самое ценное то, что меня окружали замечательные партнеры, это – великая школа. В БДТ без Товстоногова я проработал девять лет. Параллельно занимался другими театрами, мною созданными «Интерателье» и «Эсперанто». В «Интерателье» собралась хорошая актерская компания: Антонина Шуранова, Александр Хочинский, Ирина Соколова, Александр Демьяненко, Гелий Сысоев, Светлана Смирнова, Ефим Каменецкий, Вадим Лобанов. Театр просуществовал три года. За это время спонсоры поняли, что уже не надо изображать из себя меценатов. Руководителям Дома дружбы стало выгоднее сдавать помещения.
Я увлекся эсперанто и организовал Ленинградский эсперанто–театр. В мире уже существовали фестивали, проводились международные конгрессы на этом языке. Я собрал компанию артистов, в основном тюзовцев – Коля Лавров, Геннадий Руденко, Саша Иовлев. Мы ездили на международные фестивали: в Болгарию, Финляндию, Швейцарию, Францию, дважды были в Югославии. Ставили мы и моноспектакли. Я играл «Сон смешного человека». Пластинку на фирме «Мелодия» выпустили, где я читаю «Графа Нулина».
– Можно ли занести в Книгу рекордов Гиннесса ваш театр как единственный в Советском Союзе или были еще?
– Не знаю. В Советском Союзе не сталкивался… В то время дважды собирался уйти из БДТ. Меня остановила Дина Морисовна Шварц (завлит БДТ): «Занимайся своими театрами, но Большой драматический не бросай». И оказалась права. Потому что вскоре свои театры закончились, вначале один, а потом и второй.
– Ваши коллеги по БДТ активно снимались в кино…
– С кино отношения у меня не сложились. Я никогда не умел торговать лицом. Думал, киношники меня в театре обнаружат – как телевизионщики. На телевидении, на радио работал много.
– Как вы оказались в Монреале?
– Пригласили – поехал. Вернее, поехали всей семьей. К тому времени мой друг из ТЮЗа Игорь Овадис жил в Канаде и был профессором актерской кафедры в Монреальской консерватории. Он один из инициаторов создания Ассоциации русских актеров, которая трансформировалась в Русский театр имени Леонида Варпаховского.
– Почему имени Варпаховского?
– Потому что театр существовал на деньги мужа Ани Ворпаховской, дочери Леонида Викторовича, очень хорошей актрисы. От Ани исходила инициатива, кого приглашать. Там работали Майя Менглет и Леонид Сатановский, Елена Соловей, Эдуард Марцевич…
– Актеров приглашали на конкретные постановки?
– Да. Репетировали в Монреале, а дальше ехали на гастроли по Канаде и Америке.
– Не страшно было уезжать из России?
– 98-й год. Тогда уже не было такого: уезжаешь, и за тобой двери захлопываются. Я по натуре скорее авантюрист – всегда хотелось что–то новое попробовать, не сиделось на месте. В Канаде было непросто. От работы в театре я получал некоторое удовольствие, попробовал себя в комедийных ролях. Играл Островского – «Волки и овцы», и Достоевского – «Дядюшкин сон» – Мурзавецкого, Мерзлякова. Но доходов театр не приносил, и много чем пришлось заниматься. И на заводе работать, и окна мыть, и пиццу развозить. Хотя для артиста заниматься подобным очень горько и обидно.
– Вы уезжали с надеждой, что и в Канаде будете заниматься любимым делом. А там – еще и окна мыть? Вас предупреждали?
– Готов к такому не бываешь. Жизнь заставляет. Потом я стал членом Союза кинематографистов, появилась возможность сниматься – у меня были агенты. В основном, конечно, в эпизодах. В Монреале была группа наших клоунов. Они меня увидели в спектакле и пригласили в свою программу. Потом вдруг пришло приглашение в цирк Cirque du Soleil. Тоже кто–то меня в какой–то роли увидел. Просмотр длился несколько дней. Давали какие–то задания, упражнения, этюды. Я даже танцевал под Барышникова. В итоге прошел. Но это не значит, что ты сразу получаешь работу, это значит, что на тебя в цирке завели досье. В Cirque du Soleil пользовался успехом номер «Шторм», его придумал когда–то Слава Полунин и был первым исполнителем. Играл год, но Cirque du Soleil стал его угнетать. «Шторм» перешел к Юре Медведеву из Театра на Таганке – Юра исполнял его лет 20. Когда он получил травму – ввели меня. И почти сразу гастроли: Канада, США, полгода в Бразилии, дальше – Аргентина. Знаменитое полунинское «Сноу шоу» основано на номере «Шторм».
– Возвращение в Россию? Дела семейные или ностальгия.
– И то, и другое.
– В Петербурге много театров. Почему – театр Малыщицкого? В память о Мастере?
– С полгода поработал в Александринке, сыграл одну роль, и понял: Валерий Фокин – не мой режиссер.
– А кто – «мой»?
– Трудно сказать. Мое время, мой театр ушли… Для многих из моего поколения. Буквально сегодня я прочел: «Сценичность я понимаю совсем не в нагромождении эффектов, а в том, чтобы происходящее на сцене трогало и вызывало сердечное участие зрителей». Как думаете, кто это написал? Петр Ильич Чайковский. Сейчас же в театре превалирует «нагромождение эффектов», многие занимаются театральным дизайном. У меня ощущение, что между новыми режиссерами идет соревнование еще и в этом направлении. Кукловодов я не люблю и актеров-марионеток тоже. Мой театр – театр сотворчества, режиссеров и актеров прежде всего.
– С кем из ныне здравствующих режиссеров хотелось бы поработать?
– С моим учеником. Существовала когда-то школа эстетического воспитания при Совете кинематографистов. И занимался там Владик Фурман – застенчивый и глубокий мальчик. Очень открытый и естественный. Влад вырос и стал интересным режиссером, но больше работает в кино. Еще – Петр Шерешевский, с которым я работаю в Театре Владимира Малыщицкого. Он, несомненно, талантливый человек, вдумчивый и, что для меня очень важно, отзывается на актерские творческие заявки.