УСКОЛЬЗАЮЩИЙ СМЫСЛ ЖИЗНИ

Международный День театра в Камерном театре Малыщицкого отметили премьерой экзистенциальной драмы «Железные двери». Постановка для театра знаковая — дебют Петра Шерешевского в роли нового главного режиссера театра.

«Сочиняя пьесу, ты знаешь все заложенные в текст смыслы, знаешь всех персонажей, их прототипы, недоговоренные в тексте обстоятельства… Репетируя сочиненный „с нуля“ текст, я изо всех сил старался забыть, что имел ввиду, и пытался разгадать это заново», —говорит автор пьесы, положенной в основу спектакля, режиссер Шерешевский. Разгадывать и угадывать многое в этой современной истории-притче приходится и зрителю. Некоторым ключом к разгадке одного из смыслов спектакля является выбранное эпиграфом стихотворение Иосифа Бродского «Натюрморт». В спектакле так же, как и в стихотворении, в наиболее обнаженной форме перед нами предстает центральная оппозиция: человек-вещь, вечность и вещность, а эпизоды спектакля тематически перекликаются с разными строками этого стихотворения. От лица главного героя, в полной тьме первых секунд спектакля звучат строки Бродского:

Пора. Я готов начать.,
Не важно, с чего. Открыть,
рот. Я могу молчать.,
Но лучше мне говорить.,
О чем? О днях, о ночах.,
Или же — ничего.,
Или же о вещах…

Это служит зачином драматических историй девяти жизней героев спектакля, девяти переплетенных судеб. Они начинают говорить, и каждый рассказывает по ходу действия свою историю. Это истории со знаком вопроса, как живая человеческая душа вдруг становится мертвой, попадает в плен вещей.

Символ «вещи» в спектакле — большой красивый стол в квартире главного героя, торговца железными дверями Аркадия Счастливого (Всеволод Цурило), который задался вопросом о правильности происходящего внутри и вокруг нас. Стол располагается посреди сцены, им поочередно любуются гости, расписываясь в любви к вещам, а не людям. Как подтверждение тому фраза героя, олицетворяющего в спектакле власть с аллюзиями на «Левиафана» Хряпова (Виктор Гахов): «Умение жить с комфортом отличает человека цивилизованного». Стол — символ роскоши и жизни «на заказ». Гости героя признают его великолепие, да и Счастливый им гордится. И что же творится с людьми, живущими в комфорте? А они все острее чувствуют физическую смерть и ее приближение. Чтобы ощутить себя живым, зацепиться за жизнь, найти смысл жизни, эти люди делают хаотичные движения в пространстве эмпирически сущего. Только каждый ищет его не там и не так. Кто-то жаждет новых сексуальных побед, кто-то ищет утешения в религии, но не находит, кто-то употребляет наркотики и оправдывает себя немудреной псевдофилософией, кто-то хочет быть замороженным, чтобы ожить потом, а кто-то играет в революцию …

Режиссер Шерешевский пытается проследить историю «сбоя», понять, с чего начался тот отчаянный путь в «никуда». Герои прячутся от него за железными дверями своих принципов, установок, ошибочных мнений, а он раздевает их (в прямом и переносном смысле), отчаянно врывается в их жизнь, разбивает эти двери, выводит нам обнаженные души. По сравнению с этим физическая нагота теряется и кажется не такой уж ошеломительной.

В постановке есть секс. Его много. Но ни один эпизод не появляется просто для эротической перчинки. Автор показывает, как секс не сближает героев, ведь понимание истинного смысла близости потеряно. Кто-то хочет этой близости за деньги, кто-то для здоровья, кто-то хочет просто «подмять под себя» мир в образе очередной партнерши. Революционер Вася закружился в вихре бессмысленных связей, потому что это единственное, что у него получается, — иметь успех у женщин. Но и это уже не приносит удовлетворения, теряется острота удовольствия в калейдоскопе лиц: «Вы все одинаковые! Дышите, стонете одинаково. Я вас путаю». Этот образ Василия (его играет Антон Ксенев), борца против коррупции и рутины, — апофеоз «вещности». Ведь он позиционирует себя как венец отрицания и богатства, и воровства, и взяточничества, но как только его «прижимают» и светит арест, он готов предать друзей и убеждения ради личного комфорта.

Каждый образ в пьесе удивительно выпукло и характерно нарисован и столь же успешно воплощен артистами на сцене: несчастная бывшая жена Счастливого Наташа (Иланна Некрасова), презирающий блага психолог Рыбников (Александр Кочеток), старый гнусный ловелас отец Счастливого Стяжкин (Игорь Добряков), его сожительница Анна Альбертовна (Светлана Балыхина), которой он «всю жизнь испоганил», бедная, но душевная актриса Лизавета (Наталья Вишня), любящая кошек больше, чем предающих ее мужчин. Всех героев сближает одиночество, в котором вольно или невольно повинны они сами, прячущиеся, как любимая черепаха Счастливого, под своим панцирем, или как жена Счастливого Олеся (Надежда Черных): «Главное, чтобы в душу никто не лез. К физической-то близости я спокойно отношусь». Замыкаются они в себе из-за боязни очередной душевной боли, согласно другому стихотворению Бродского:

…Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более — изувеченным?..
Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

И они забаррикадировались. Надолго, а может быть и навсегда. Видя в жизни только вещи и ценя только вещи, человек и сам становится не более, чем вещью, а значит, пылью, по тому же Бродскому:

Вещи приятней. В них
Нет ни зла, ни добра
внешне. А если вник
в них — и внутри нутра.
Внутри у предметов — пыль.
Прах. Древоточец-жук.
Стенки. Сухой мотыль.
Неудобно для рук.

А ведь герои, восхищаясь столом, отмечают, как он приятен на ощупь. Это обнажает их видение мира — сугубо кинестетическое, не вдающееся в истинную суть. В таком видении человек становится лишь частью натюрморта.

Отдельно хочется сказать о языке спектакля. Одинаковые лексические конструкции тонко подчеркивают одинаковую проблему всех героев, воспроизводимые ими в похожих обстоятельствах. Намеренно несовременный «высокий» стиль речи в спектакле расширяет временные границы проблематики, выводя тем самым ее на вневременной общечеловеческий уровень.

Финал стихотворения Бродского «Натюрморт» говорит о том, что делает природу человека живой. Главный герой спектакля в финале пьесы вроде бы приближается слегка, хотя и не совсем очевидно, к пониманию сути в доме Лизаветы, внезапно оказавшись при свече за простым столом. В отсутствии роскошных предметов его жизни и его интерьера он становится на мгновение тем, кем хочется душе, — человеком с простым и важным разговором. В то же время он отрицает возможность любви в будущем. За два дня до смерти семидесятитрехлетний Федерико Феллини сказал: «Как хочется влюбиться еще раз!», а Счастливый в свои еще молодые годы признается, что не решился бы вновь встать на тропу любви. Если соотнести его финальную фразу в спектакле «Я подремлю немного здесь» с цитатой из «Натюрморта»: «Последнее время я сплю среди бела дня. Видимо, смерть моя испытывает меня…», то выходом из «небытия на свету» видится только смерть. А если посмотреть на эпиграф уже к стихотворению «Натюрморт», то там — леденящие строки: «Придет смерть, и у нее будут твои глаза» (Ч. Павезе). Счастливый узнает в Лизавете, свою покойную жену. Круг замыкается. И выхода нет.

Этот ошеломляющий и глубокий спектакль — это воплощенная в прозе поэзия. Многозначность и многосимвольность. Нагота тела и «застегнутость» души на все пуговицы. Это поиски героями, пусть не там и не так, ускользающего смысла жизни. Говорят, что быть зрителем — это быть сотворцом. Быть частью хорошего спектакля — хорошо. Быть частью талантливого — прекрасно. Зрителям «Железных дверей» везет еще больше, ведь стать частью гениальной постановки — бесценно.

СУМАТОХА В ИЛЛИРИИ

Приключения (до известной поры больше напоминающие злоключения) близнецов Виолы и Себастьяна, лежащие в основе комедии Шекспира «Двенадцатая ночь, или Что угодно?» со вкусом разыграли артисты Камерного театра Владимира Малыщицкого, отважно презревшие, под руководством режиссера-постановщика Петра Васильева, наслоившиеся за более чем четырехсотлетнюю жизнь пьесы штампы и клише. Поставив задачу рассказать историю так, как будто она «пишется» на ходу, Васильев вдоволь повеселился и над актерами, и над вовлекаемым в действие зрителем, заставив тех и других отрешиться от личных представлений о хрестоматийной пьесе, а также на два с половиной часа забыть про то, что «за окном» есть другая жизнь. Кукольник по духу и по образованию, Васильев ловко управляет условными нитями, создавая иллюзию абсолютной актерской импровизации, свободной не только от режиссерского давления, но и от канонического текста. Хотя на деле лицедеи наделены свободой ничуть не большей, чем изображающие капитана корабля и придворных из свиты герцога Иллирийского Орсино фанерные чурбаны (есть и такие!). Секрет кроется в мастерстве «кукловода», художественной выразительности образов и среды их обитания.
Сказать, что эта среда живописна (художник-постановщик Алевтина Торик) явно недостаточно. Она «произрастает» из разыгрываемых реалий, украшая их и даже некоторым образом моделируя. Потому что в отсутствии всех этих трансформирующихся по ходу действия в различные предметы мебели деревянных досок и героически преодолевающих взбунтовавшиеся волны крохотных рыбок сценическое полотно не просто обеднеет, но и лишится скрупулезно выстроенного ритмического рисунка. Сценография также и полноправный инструмент маленького оркестрика, сформированного из действующих лиц и ставшего одним из двигателей спектакля. Музыка, специально для постановки сочиненная молодым композитором
Натальей Высоких, то фривольна и шаловлива, то поэтична и хрупка. Но главное, так ловко переплетается с драматургией и сценографией, что конструкция кажется неразъемной. Если судить по результату, то, несмотря на ощущение, что актеры действуют спонтанно, режиссером продуманы малейшие мелочи, а каждый образ соткан из множества подробностей и деталей. Роль Виолы – звездный час Надежды Черных, мастерски соединяющей эксцентрику и лирику. Камерное сценическое пространство, исключая все крупноформатное и резкое, требует от актера особой щепетильности к мимике и жесту. Одним из главных выразительных средств Черных становятся глаза. Они столь красноречивы, что рассказали бы о своей обладательнице все, даже если бы ей было суждено не произнести ни единого слова. Голос – помальчишески звонкий и по-девичьи томный помогает «развести» Виолу настоящую и Виолу, переодетую Себастьяном; жизнелюбие – преодолеть встающие на пути преграды. В сценах с Оливией Виола-Черных потеряна и потешна, в диалогах с Орсино – трогательна и беззащитна. Если обратиться к прошлому театральному сезону и вспомнить жену профессора Лину, созданную Черных в спектакле Петра Шерешевского «Конформист» (по одноименному роману А. Моравиа), то остается лишь подивиться широте ее актерского диапазона и умению быть достоверной.
В комической роли сэра Эндрю Эгьючийка просто великолепен артист Большого театра кукол Дмитрий Чупахин. Это тот самый случай, когда актера не хочется «упускать из виду»: что-то он отколет еще! Умопомрачительно смешные «ужимки» и вечно пьяное существование сэра Эндрю на подмостках, не помешали Чупахину оставаться в рамках хорошего вкуса. Несмотря на всю курьезность персонажа игра актера – тончайшее кружево, ажурный узор которого так тонок, что разложить его «по полочкам» – невозможно.
Колоритен Денис Соколов в образе надменного Мальволио, прелестна самовлюбленная Оливия (Лидия Марковских), как и полагается, красив и статен герцог Орсино (Александр Эрлих), находчива и сексапильна камеристка Мария (Ольга Богданова)…
Впрочем, слаженный актерский ансамбль – отличительная черта театра, руководимого Шерешевским, поэтому трудно сказать внес ли Васильев дополнительную лепту в эту слаженность или просто воспользовался тем, что предстает во всей очевидности от спектакля к спектаклю. Не стала исключением и «Двенадцатая ночь».

ШЕКСПИРОВСКИЕ ШУТЫ, или ЧТО УГОДНО?

От новой постановки Театра Малыщицкого приятно веет прошлыми веками. Когда декорации были рисованными, музыка на сцене — живой, а актеры не упускали случая покривляться на потеху публике, благо, что она в метре от сцены. Постановка инкрустирована гротеском, гиперболой, мимикой, при этом в Камерном театре ей привили психологизм, который и удерживает зрителя в напряжении.

Само пространство Театра Малыщицкого располагает к максимальной близости актера и зрителя, на что намекают и шекспировские ремарки. Когда герои в одном конце сцены прячутся от героев с другой стороны, так и хочется натравить их друг на друга. Когда шут забавы ради просит у публики мелочь, половина зала достает кошельки, сцену приходится затянуть. «Вы никуда не уходите, я сейчас вернусь!» — просит фигляр и возвращается к коллегам.

Петр Васильев уже ставил в театре Малыщицкого мистические и яркие «Вечера на хуторе близ Диканьки», дополнив радостное приключение «Ночи перед Рождеством» по-настоящему страшной «Ночью накануне Ивана Купала». В случае с Шекспиром упор сделан не на мистику и тайну, а на веру в счастливый финал несмотря на эгоизм героев, которым пронизан текст. Это жизнелюбивое прочтение Шекспира, осознанное возвращение к корневой системе театра, его инстинктивному, а не психологическому началу.

Весь мелодраматизм завязан на образе Виолы/Цезарио. Она одна искренне страдает, всем сердцем любя герцога Орсино, и она же больше всех хитрит. Надежда Черных, которой в Камерном театре часто отводят сложные многослойные роли, и в этот раз приняла «удар» на себя. Ее Виола и Цезарио искренне не хотят причинять никому боль. Цезарио мужественно поддерживает герцога, Виола же чисто по-женски боится осознать, насколько сильно она сама запутала ситуацию. Но не стоит переживать — это единственный двойственный персонаж, взывающий к серьезному сопереживанию.

Все остальные заряжены вызывать взрывы смеха в зале, или, как минимум, улыбку. В этом смысле нет равных Мальволио в исполнении Дениса Соколова — с ним режиссер обошелся особенно сурово. Каждый жест, манера и даже тембр голоса, не говоря о злосчастных желтых чулках, все сильнее низводят доверчивого карьериста-управителя в глазах зрителя. Мальволио отчаянно смешон — так, что его становится жаль. Герцог Орсино не менее забавен в своей сериальной, неуемной страсти к Оливии, а Оливия — смешит своим самолюбованием. Мария, камеристка — типичная комичная матрона, отпускающая самые ядовитые реплики. Эти гротескные обитатели соревнуются в цинизме и страстности в сказочном мире, где картонное море выносит на берег знатных принцев. К моменту появления настоящего Цезарио зрителю уже жалко и Оливию, и даже пьянчужку сэра Тоби. Шуты и музыканты смотрят со стороны на кипящие страсти, предвкушая счастливый финал.

Но нам не обещают, что герои будут «жить долго и счастливо». Их сказка — яркий мир порывистых эгоистов, самые постоянные в котором — фанерные чурбаны. И это сказочное непостоянство удачно согласуется с идеей инстинктивного, фарсового театра, где каждый персонаж отчасти шут. «Двенадцатая ночь», в отличие от более тяжелой «Бури», например, подходит под мимолетный уровень условности. Он подчеркнут и едва заметной сменой декораций, и камерной музыкой, отправляющей нас в шекспировские времена. Эта сказка может в любой момент схлопнуться так, что останется только маленький сундучок, но тем радостнее финал.

Впечатление теплоты, уюта постановки, из которой не хочется выбираться — заслуга не только Шекспира или режиссера Васильева. Весь театр, кажется, отнесся к «Двенадцатой ночи» как к любимой работе, продумав каждую деталь (одни музыкальные инструменты чего стоят), минимумом средств создав визуально и тактильно приятную сцену. Зрителю подарили чувство, что эту сказку рассказывают только ему (и еще тем, кто поместился в маленьком зале на Восстания) и только сейчас.

КАК ТЫ МОГУЧ, КАК ДИВЕН, ДУХ ЛЮБВИ!

Премьерный спектакль «Двенадцатая ночь» в Камерном театре Малыщицкого выводит на сцену живых, полнокровных, узнаваемых героев, невероятно напоминающих наших современников.

Режиссер Петр Васильев создал уютное кукольное сценическое пространство, а сценограф Алевтина Торик населила спектакль плоскими деревянными фигурами (фанерными чурбанами, согласно программке), игрушечными волнами, рыбками, «гобеленовыми» деревьями и кустами. Но главное тут — совершенно шекспировское художественное решение: действие перемежается музыкальными номерами, исполняемыми вживую самими актерами. Ведь пьеса «Двенадцатая ночь» начинается со строк «О, музыка, ты пища для любви»…

Нежно и необычно звучащие старинные инструменты создают атмосферу спектакля, искусно вплетаясь в его канву (оригинальные мелодии сочинены композитором Натальей Высоких). Идущая параллельно основному действию «жизнь оркестра» придает действию объем, а заведомо кукольный формат, избранный режиссером и сценографом, работает последовательно и безукоризненно (порой даже создается впечатление, что Васильев в процессе работы над спектаклем «постеснялся» своего приема и отчего-то постарался его минимизировать).

Шекспировский сюжет о девушке, переодетой в юношу, в Камерном театре Малыщицкого играют так, словно текст был написан вчера (и для конкретных актеров). Каждый исполнитель ведет свою партию виртуозно и безупречно, в соответствии с характером, выписанным драматургом, и рисунком, намеченным режиссером, причем в спектакле есть редкая для современного театра ансамблевость, не дающая кому-то тянуть на себя одеяло: здесь каждый блистает сам и дает блеснуть партнеру.

Прелестная, невероятно пластичная Лидия Марковских играет красавицу Оливию капризной куклой Барби, которая видит в окружающих лишь слуг ее ослепительной красоты. Уверенная в своей неотразимости, увлеченная собой она действительно не способна заметить разницы между Виолой и Себастьяном, но явно задета равнодушием Цезарио за живое.

Упоен собой, своей красотой и мужественностью и герцог Орсино в сочном исполнении Александра Эрлиха. Он не замечает влюбленности Виолы, зато искренне удивлен отказом Оливии от предложения руки и сердца (ведь и умница он, и красавец!).

Смешон в самолюбовании дворецкий Мальволио. В исполнении Дениса Соколова он — не циничный негодяй, расчетливо планирующий жениться на хозяйке. Он просто без меры восхищенный собой болван, ничем не лучше фанерных болванов, заменяющих массовку. Активная глупость — порок, который понесет наказание в финале.

Нежен и одновременно брутален романтичный Себастьян (Михаил Шеломенцев), счастливчик и баловень судьбы, на которого обрушивает Оливия поток нереализованной любви.

И лишь нежная и страстная Виола (Надежда Черных) влюблена здесь подлинно, по-настоящему. Душа ее открыта и чиста, в ней нет места эгоизму и гордыне: вот «первый встречный» в лице Орсино и покоряет ее сердце. Черных, одинаково органичная в роли юной девы Виолы и безусого юнца Цезарио, буквально ослепляет лучами сценического обаяния, задорным обликом и грациозностью полуженщины-полуребенка временами напоминая «кавалерист-девицу» Шурочку Азарову в исполнении Ларисы Голубкиной из музыкальной кинокомедии «Давным-давно». Возможно, это случайность. Но режиссер и сценограф явно стремятся вызвать у зрителя знакомые ассоциации: костюмы и шляпы Мальволио и сэра Эндрю напоминают об одноименном кинофильме Яна Фрида, а шут Фесте, скорее, облачен в одеяние шута из козинцевского «Короля Лира».

Шут у Васильева — особая тема. Грустный клоун Фесте — Леонид Зябкин уверенно и спокойно ведет свой рассказ о том, как «бог любви повсюду ходит». Периодически он обращается к публике, живо реагируя на настроение зала, импровизируя по ходу действия. Он во многом отвечает за сохранение стиля и колорита спектакля, тонкого английского юмора и самой шекспировской ноты. Фесте верховодит и в слаженном трио, состоящем из бесподобного, искрящегося весельем, но не опускающегося до дешевой клоунады Сэра Тоби (органичный Назар Онищук), уморительного и одновременно трогательного как гайдаевский Шурик Сэра Эндрю Эгьючийка в исполнении Дмитрия Чупахина и острокомедийной, жизнерадостной Мэри (фактурная Ольга Богданова). Герои словно шагнули на подмостки из наших будней, пусть и одетые в камзолы и чулки с подвязками, они хохмят, дурачатся, как и положено в комедии, но не переходя за грань дозволенного на сцене, не превращая эксцентричность в вульгарность, а импровизированную шутку — в репризу КВН.

ПРЕМЬЕРА СПЕКТАКЛЯ «ДВЕНАДЦАТАЯ НОЧЬ»

В Камерном театре Малыщицкого 18 октября состоялась премьера спектакля «Двенадцатая ночь» по знаменитой пьесе Уильяма Шекспира. Режиссером выступил Петр Васильев. Он не первый раз сотрудничает с этим театром.

На премьере царила очень теплая, почти «семейная» атмосфера. Этому немало способствовали особенности театра. В нем нет привычных нам сцены и занавеса. Есть свободное пространство, которое окружают скамьи — зрительские места. Выбрать можно любое — с каждой точки зрения спектакль будет выглядеть особенно, по-своему многопланово. А зритель в таком театре является не просто наблюдателем, но и участником действа. Вот харизматичная камеристка Мария, в исполнении Ольги Богдановой, потряхивая пустыми бутылками, жалуется зрителям на несносного сэра Тоби. А вот некоторые герои обращаются с монологами в зрительный зал, который заканчивает некоторые фразы за них. Полное взаимопонимание.

Шекспир — это классика. Для англичан он такое же «наше все» (по выражению режиссера), как для нас Пушкин. Поэтому и спектакль получился во многом «классическим» — с тщательно продуманными костюмами и минимальными отступлениями от авторского текста. Декораций немного. Деревянные доски по очереди становятся то столом и стульями, то «троном» для герцога. На веревках покачивается большой круглый Юпитер, к которому иногда обращаются герои. И все же режиссер привнес в постановку нечто особенное: в спектакле звучит оркестр. Особый — его образуют сами актеры! На протяжении всего спектакля звучат сонеты и веселые песенки.

На сцене постоянно сменяют друг друга не только действия, но и чувства, эмоции. Шекспировские герои ссорятся, шутят, разыгрывают друг друга, дерутся, любят и ненавидят. Нетрудно догадаться, что комедия посвящена теме любви, которая бывает разной: взаимной и не очень, искренней и эгоистичной. Но Шекспир, как считают многие, хотел обратить наше внимание именно на любовь к самому себе. Насколько она смешна! Излишняя самовлюбленность ослепляет человека и не оставляет ему надежды когда-нибудь испытать настоящее взаимное чувство. Если таковы были мысли английского классика, то Петр Васильев правильно «прочитал» их.

Один из героев, управляющий Мальволио, становится сосредоточием самовлюбленности. Он разговаривает надменно, шагает степенно, а ленту носит даже поверх ночной рубашки. Но режиссер добавил в образ героя кое-что современное, понятное всем. Шпага Мальволио в одном из действий неожиданно удлиняется, и на ее конце появляется зеркало, в которое герой глядит с выражением огромного удовлетворения. Этот прообраз небезызвестной «селфи-палки» с телефоном на конце вызвал веселый смех в зале. Попытка приблизить классического героя к современному зрителю, сделать его понятнее, определенно, удалась.

После окончания спектакля зрители долго не отпускали актеров. Последние спели еще одну веселую песенку, а потом убежали за кулисы. Многие вприпрыжку — совсем как дети. Наверное, это все «Двенадцатая ночь». Легкая, озорная комедия Шекспира заражает хорошим настроением не только зрителей. «Зло» наказано, почти все герои воссоединились со своими возлюбленными и счастливы. Так редко бывает в жизни, пусть будет хотя бы в театре.